Друг мой, брат Георгий…

15. декабря 2011 | От | Категория: Человеческое измерение

Штрихи к портрету великого болгарина Георгия Иорданова

«…Георгий Иорданов — болгарин милостью Божией».
Галактион, настоятель Римского монастыря.

«После демонстрации фильма «Коммунист» я вместе с Георгием Иордановым объехал всю Болгарию. И всюду видел своими глазами и радовался до слез от того, как болгары любят его. Они просто боготворят Георгия за его многогранные усилия и как министра культуры, и как зампреда главы правительства во благо своей страны, ее культуры, искусства. На многих многолюдных встречах я убедился, что именно такие сыновья Болгарии делают ее народ великим».
Евгений Урбанский, актер.

«Георгий Иорданов — это целая галактика на небосклоне болгарской культуры, искусства, духовности. И если на нем вспыхивают новые звезды талантов, то их зажигает своей человечностью, многогранной эрудицией Георгий Иорданов».
Димитров, болгарский композитор.

«…Георгий Иорданов и как человек, и как государственный деятель, действительно дарован волей Божией».
Иннокентий Смоктуновский, народный артист СССР.

С огромным, радостным волнением вспоминаю эти слова о Георгии Иорданове. И произнесены они были в моем присутствии, в самых разных обстоятельствах, связанных с именем Иорданова. Через десятилетия, надеюсь, моему другу приятно будет узнать, где, в какой обстановке, к примеру, Смоктуновский произнес возвышенное слово о нем.

Иннокентий с женой и сыном спускался на машине от легендарного памятника солдату Алеше, а меня министр кинематографии Георгий Караманев вез к тому же памятнику. Встретились, вышли из машин, обнялись. Разговорились. Вместе с женой и сыном Смоктуновский спел песню об Алеше: «Из камня его гимнастерка, из камня его сапоги…»

«Научил нас петь Георгий Иорданов, его жена — красавица Мария, и прелестная дочь. Мы — их гости…», — и задумавшись, Смоктуновский добавил вышеупомянутые слова.

Исключительно волнующим штрихом к портрету Г. Иорданова представляется мне письмо моей матери, написанное на ответ Георгия. По вызову матери в один день съехались все мы, ее дети, слетелись со всех концов на мамин праздник, однако понятия не имели, какой именно. Но когда уселись за празднично накрытый стол, и она появилась, как царица, в ослепительно красивом болгарском костюме, удивлению нашему не было предела. А она, приложив руки к богатому, из сотен монет, ожерелью, не пряча слез, сказала: «Не удивляйтесь, не гадайте, откуда у меня этот царский наряд. Его прислал из самой Болгарии Георгий Иорданов. В посылке было и вот это его письмо. Соседка десять раз читала мне его. Все оно о тебе, Коля».

Я взял письмо, прочитал, чтобы слышали мои сестры и братья. Все растрогались до слез. И, естественно, спрашивали, кто он, этот болгарин — Иорданов. Узнав о том, что он заместитель председателя правительства, министр культуры, мама разволновалась не на шутку. Но, справившись с волнением, тихо сказала: «Кем бы он ни был, но я в письме назвала его своим пятым сыном».

Поставила на стол разные болгарские напитки в очень красивых бутылках. «Это все из посылки. Наливайте, будем пить за этого дорогого мне человека». «Что Вам налить, мама?». «И вино, и коньяк!…», — такой радостной видел я ее нечасто.

Не забыть мне никогда того домашнего семейного праздника, на котором все тосты были за пятого сына мамы и за нашего брата – Георгия Иорданова. С особым волнением произносил тост самый старший наш брат Ваня. В дни освобождения Болгарии, в Софии, одна учительница подарила ему портрет Христо Ботева. С ним дошел он до Берлина, и после Победы привез его домой. Этот портрет всегда считался дорогой семейной реликвией и считается поныне.

«Разве я, свинарка, имею право писать письмо такому великому человеку?». «Мама, если вы осмелились назвать его своим сыном, посылайте…». «Ты, Коля, пошлешь. Только я непременно кое-что с соседкой перепишу». «А почему с соседкой?». «Она понимает меня. Я диктую и плачу, а она пишет и тоже плачет».
Долго они плакали над письмом, а я еще дольше не отваживался отправлять его. И вот теперь, как особый штрих к портрету маминого пятого сына прилагаю ее письмо»:

«Дорогой Георгий.
Получила Ваше письмо из Болгарии, искренне обрадовалась, а когда его прочитали мне, расплакалась от волнения и счастья. Может, никогда так не жалела, что не умею читать, потому что хочется самой втайне от всех много-много раз перечитать Ваши такие искренние, сердечные слова.
По службе не скажешь так взволнованно и слов таких волнующих не отыщешь.
Значит, искренне уважаете Вы моего сына Николая, и за то Вам большое материнское спасибо. А что меня вспомнили, низко кланяюсь Вам: видно, Вы хорошо знаете, что доброе слово о сыне, о его работе — это высшая награда для матери.

У меня, кроме троих дочерей, четыре сына. И всех детей я вырастила без отца, вывела в люди. Один — подполковник, другой — учитель и директор школы, третий — кораблестроитель, четвертый — кинорежиссер, а сама я — обыкновенная колхозница. Проработала свинаркой 30 лет, не умею ни читать, ни писать. Вот и это письмо диктую соседке, и если что не так, не обижайтесь. Если бы я умела сама писать, отыскала бы для Вас самые лучшие слова. А еще признаюсь Вам: когда Коля сказал, что вы такой крупный государственный деятель и вспомнили обо мне, нашли время написать такое по-сыновнему нежное письмо, я не поверила. Как в самом деле могла я поверить, что заместитель председателя Совета Министров Болгарии, министр культуры, может написать мне, простой свинарке, письмо с таким уважением ко мне и с такой любовью моему сыну!? Это праздник, и он уже останется со мной до конца моих дней.
И посылка Ваша разволновала меня до слез. Не тем, что в посылке, а тем, что в Вашей душе. Хоть, правда, такая одежда, обувь не могли мне даже присниться.
Вот диктую письмо, укутавшись пледом, и чувствую тепло Вашей души. Еще раз благодарю Вас за Вашу доброту. Для меня Вы отныне — мой пятый сын. И тоже родной.
Обнимаю Вас с материнской любовью и благодарностью.
Татьяна Кирилловна Мащенко».

Прочитав мамино письмо, Георгий поймет, почему я его называю не только другом, но и братом — мамино завещание.

***
Не могу не вспомнить еще одно событие, связанное с Георгием Иордановым и с Александром Лиловым — секретарем ЦК Болгарской компартии, членом политбюро, человеком, которого любила вся Болгария за его исключительный ум, государственную мудрость и за мужскую красоту, обаяние. Познакомил меня с ним Георгий после выхода на телеэкраны моего фильма «Путь к Софии». Смотрел он его в больнице, вскоре после тяжелой операции. И все же через восемь дней Георгий сообщил мне, что Александр Лилов ждет меня в воскресенье в ЦК. Эта воскресная встреча с ним произвела на меня неизгладимое впечатление. Он мне показался Большой Энциклопедией истории Болгарии, культуры, искусства.

Когда он попал в немилость и был освобожден со всех занимаемых должностей, его поселили в научный институт, где он жил и занимался наукой. Никуда из того института он «не выходил», и к нему попасть было практически невозможно. Его водитель на очень старенькой, давно «не умытой» машине отвез меня, пользуясь каким-то документом, до самого института. А там я должен был действовать по обстоятельствам.

Неожиданно охранники пропустили меня не как советского человека, не как почетного гражданина Софии, на что я надеялся, а как режиссера фильмов «Как закалялась сталь» и «Путь к Софии», которые им нравились.
«Встреча незаконная, — предупредил начальник охраны. – Поэтому четыре минуты даю вам, не больше. Товарищ Лилов теперь большой ученый, и нельзя отрывать его от науки».

Встреча, в самом деле, была, как мне показалось, очень короткой. Но мы успели обнять друг друга, поговорить. Он поздравил меня с наградой — Орденом святых Кирилла и Мефодия, с наградой Софии.
Во всем этом большая заслуга Георгия Иорданова.

«А он говорил, что Ваше слово было решающим».

Лилов улыбнулся: «И эту нашу встречу мог рискнуть организовать только Георгий. Никто другой».
«А почему охрана отобрала у меня подарки, привезенные мной для Вас из Киева — «Горилку с перцем», вино «Перлина степу», «Надднипрянське», украинское сало, буханку черного украинского хлеба?».
«Я тут большой ученый, — шутя, ответил Лилов. — Бояться, чтобы не отравил меня кто-нибудь. Ведь держат тут исключительно для занятий наукой, а не для пьянства…Однако, вы не волнуйтесь: охрана меня любит. Ночью придут они с вашими подарками, и будем мы до утра распивать «Горилку с перцем» и закусывать украинским салом с черным хлебом».

Вечером в ресторане Георгий Иорданов спросил меня: «Каким вам показался Александр Лилов в новых обстоятельствах? Воистину великий болгарин во всех обстоятельствах велик. А Лилов в нелегких испытаниях, наказанный несправедливостью, показался мне еще большим болгарином, чем прежде…».
В тот вечер мы выпили за него не одну рюмку.

Я кинорежиссер, и все, что может быть штрихами к портрету Иорданова, связано с фильмами, поставленными мной совместно с болгарскими мастерами киноискусства. Георгий Иорданов сам искал возможности помогать мне в моей работе. А съемки фильма «Накануне» он инициировал лично. И даже безошибочно порекомендовал на роль Инсарова талантливого актера Генова.

Узнав о том, что я собираюсь снимать телефильм «Овод», пригласил меня послушать оперу «Тоска». Сказал, что есть в этой опере нечто схожее с «Оводом». Другая причина его приглашения заключалась в том, что с этой оперой приехала немецкая оперная труппа и главную партию революционера исполняет в недалеком прошлом болгарский священник, эмигрировавший в Германию. Он буквально потряс публику своим мастерством. Это было действительно величайшее оперное искусство.

Весь вечер говорили об «Оводе», договорились, что в фильме будут сниматься многие болгарские актеры. На роль полковника Феррари Георгий Иорданов предложил Петера Слобакова — выдающегося болгарского артиста. После «Овода» он зажег меня идеей снять телефильм «Спартак». Лично повез в село Петричи к памятнику Спартаку. «Спартак — фракиец, а фракия наша. Это наш герой».

Надо отдать должное Георгию: если он за что-нибудь берется, то доводит свое дело до конца. Закипела многотрудная подготовительная работа. За несколько дней до распада СССР я получил наконец телеграмму из Болгарии, конкретно, со студии «Бояна», в которой, в частности, сообщалось: «…Все готово к съемкам «Спартака». Ждем Вашего приезда». Я начал собираться в долгую дорогу. Крах советской державы не дал возможности осуществить мою мечту о фильме, посвященном величайшему герою, борцу за свободу, Спартаку. Волнение мое было беспредельным.

И снова Георгий пришел мне на помощь. Он за короткий срок собрал много материалов для другого фильма. Тоже о великом болгарине — Георгии Раковском, легендарном революционере, который четыре года (с 1919 по 1923) возглавлял правительство Украины! Я этого не знал. И не только я. Эта глава украинской истории была сокрыта от народа лично Сталиным, с которым первым начал «войну» именно Георгий Раковский. Впоследствии борьба со Сталиным стоила ему жизни.

Среди материалов, переданных мне Иордановым, я вычитал любопытное признание самого Г.Раковского: «Я лично принадлежу пяти странам: Болгарии, Румынии, России, Украине и Франции…». А французский социалист Андре Моризе, хорошо знавший Раковского, назвал его «всемирным гражданином».

Много тогда я не знал О Раковском, но предложение Георгия Иорданова было для меня святым, и я зажегся идеей создания фильма, разумеется, совместно с Болгарией, о великой и трагической судьбе уникального сына Болгарии. Теперь я знаю о нем почти все. Словом, я готов к съемкам этого фильма. Искренне уверен в том, что фильмом «Болгарин — украинский премьер» допишу портрет Георгия Иорданова, великого болгарина, моего друга и брата…

Николай МАЩЕНКО,
Народный артист Украины
Лауреат Национальной премии Украины им. Т.Г. Шевченко
Академик Академии искусств Украины
Почетный гражданин г. Софии

Подготовил материал Сергей ПАНКРАТЬЕВ

Оставьте комментарий